СтихиЯ
спонсор
 
 
Обсуждение произведения "CеРебри100е СердЦе ТьМы : The SilVery HeArt of the DarkNess" (автор: Maluma Tekete) [все реплики на одной странице]
 
[произведения рецензента] [карма рецензента: +0/-3] [игнорировать рецензента]
92.101.x.x
1
19-09-2009, 20:41:58;
 

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
77.45.x.x
-
01-05-2007, 16:58:05;
  — Я надел свой пиджак, — сказал он внезапно, — чтобы рассказать тебе о том, что ты уже знаешь, но то, что следует разъяснять, чтобы оно стало эффективным. Я ждал до сих пор, потому что Хенаро чувствует, что ты не только должен хотеть пойти по дороге знания, но сами твои усилия, должны быть достаточно неуязвимы, чтобы сделать тебя стоящим этого знания. Ты действовал хорошо. Теперь я расскажу тебе объяснение магов.

Он опять сделал паузу, потер щеки и поиграл языком внутри рта, как бы ощупывая зубы.

— Я собираюсь рассказать тебе о тонале и нагвале, — сказал он и взглянул на меня пронзительно.

В первый раз за время нашего знакомства он использовал эти два термина. Я был смутно знаком с ними из антропологической литературы о культурах центральной Мексики. Я знал, что тональ считается своего рода сторожевым духом, обычно животным, которого ребенок получал при рождении и с которым он был связан интимными узами до конца своей жизни. Нагваль — название, дававшееся животному, в которое маг мог превращаться, или же тому магу, который практиковал такие превращения.

— Это мой тональ, — сказал дон Хуан, потерев руками грудь.

— Твой костюм?

— Моя личность.

Он похлопал по груди, по коленям по ребрам.

— Мой тональ — все это.

Он объяснил, что каждое человеческое существо имеет две стороны, два отдельных существа, две противоположности, которые становятся действующими в момент рождения. Одна называется «тональ», другая — «нагваль». Я рассказал ему, что антропологи знали об этих двух концепциях. Он позволил мне говорить, не прерывая.

— Ну, что бы ты там ни думал или знал о них, это чистая чепуха, — сказал он. — хотя бы потому, что то, что я тебе говорю о тонале и нагвале, не могло быть сказано тебе раньше. Любой идиот знал бы, что ты ничего об этом не знаешь, потому что, чтобы познакомиться с этим, тебе следует быть магом, а ты не маг. Или тебе нужно было бы говорить об этом с магом, а ты не говорил. Поэтому отбрось все то, что ты слышал об этом раньше, потому что это неприложимо.

— Это было только замечанием, — сказал я.

Он поднял брови и сделал комический жест.

— Твои замечания неуместны, — сказал он. — на этот раз мне нужно твое безраздельное внимание, поскольку я собираюсь познакомить тебя с тоналем и нагвалем. У магов особый и уникальный интерес к этому знанию. Я бы сказал, что тональ и нагваль находятся исключительно в сфере людей знания. В твоем случае это заслонка, которая закрывает все то, чему я тебя обучал. Поэтому я ожидал до сих пор, чтобы заговорить о них.

— Тональ — это животное, которое охраняет человека. Я бы сказал, пожалуй, что это хранитель, который может быть представлен как животное, но это главное.

Он улыбнулся и подмигнул мне. — Теперь я использую твои собственные слова, — сказал он.

— Тональ — это социальное лицо.

Он засмеялся, я полагаю, при виде моего замешательства.

— Тональ является по праву защитником, хранителем. Хранителем, который большей частью превращается в охранника.

Я схватился за блокнот. Он засмеялся, передразнивая мои нервные движения.

— Тональ — это организатор мира, — продолжал он. — может быть, лучше всего можно описать его монументальную работу, сказав, что на его плечах покоится задача приведения хаоса мира в порядок. Но будет преувеличениемм заявлять, как это делают маги, что все то, что мы знаем как люди, является работой тоналя.

В данный момент, например, все, что участвует в попытке найти смысл в нашем разговоре, является твоим тоналем. Без него были бы только бессмысленные звуки и гримасы, и ты не понял бы ничего из того, что я говорю.

Скажу далее, что тональ является хранителем, который охраняет нечто бесценное, нас самих. Поэтому врожденное качество тоналя — быть консервативным и ревнивым относительно своих действий. А поскольку его деяния являются самой что ни на есть важнейшей частью нашей жизни, то не удивительно, что он постепенно изменяется в каждом из нас из хранителя в охранника.

Он остановился и спросил меня, понял ли я. Я автоматически утвердительно кивнул головой, и он улыбнулся с видом недоверия.

— Хранитель мыслит широко и все понимает, — объяснил он. — Но охранник, с другой стороны, бдительный, узко мыслящий и большей частью деспот. Тональ во всех нас был превращен в мелочного и деспотичного охранника в то время, как он должен бы быть широко мыслящим хранителем.

Я определенно не улавливал нити его объяснения. Я расслышал и записал каждое слово и однако же, я был, казалось, занят каким-то своим собственным внутренним диалогом.

— Мне очень трудно следить за тобой, — сказал я.

— Если бы ты не цеплялся за разговоры с самим собой, у тебя не было бы неприятностей, — сказал он резко.

Его замечание ввергло меня в длинное объяснительное заявление. В конце концов я спохватился и извинился за свою привычку постоянно оправдываться.

Он улыбнулся и сделал знак, который, казалось, показывал, что его это действительно не раздражает.

— Тональ — это все, что мы есть, — продолжал он. — назови его! Все, для чего у нас есть слово — это тональ. А поскольку тональ является своим собственным деянием, тогда все, очевидно, попадает в его границы.

Я напомнил ему, что он сказал, будто «тональ» был социальным лицом. Термин, который сам я использовал с ним, чтобы обозначить человеческое существо как конечный результат процесса социализации. Я указал, что тональ был продуктом. Он не мог быть всем, как он сказал, потому что мир вокруг нас не является результатом социальных процессов.

Дон Хуан возразил, что мой аргумент не имеет никаких основ, что намного ранее он уже говорил, что не существует никакого мира в широком смысле, а только описание мира, которое мы научились визуализировать и принимать как само собой разумеющееся.

— Тональ — это все, что мы знаем, — сказал он. — я думаю, что это само по себе уже достаточная причина для того, чтобы тональ был таким сверхсильным делом.

Он на секунду остановился. Казалось, он определенно ожидает замечаний или вопросов, но у меня их не было, однако же, я чувствовал себя обязанным задать вопрос и старался сформулировать его. Это мне не удалось. После всех предупреждений, которыми он начал наш разговор, мне расхотелось задавать вопросы. Фактически, я осознавал, что неспособен думать, но знал это не разумом, если только такое возможно.

Я взглянул на дона Хуана. Он глядел на среднюю часть моего тела. Но вот он поднял глаза, и ясность мысли вернулась ко мне мгновенно.

— Тональ — это все, что мы знаем, — повторил он медленно, — и это включает не только нас, как личности, но и все в нашем мире. Можно сказать, что тональ — это все, мы способны видеть глазами. Мы начинаем растить его с момента рождения. Когда мы делаем первый вдох, мы вдыхаем также силу для тоналя. Поэтому правильно сказать, что тональ человеческого существа сокровенно связан с его рождением.

— Ты должен запомнить этот момент. Очень важно понимание всего этого. Тональ начинается с рождения и заканчивается со смертью.

Я хотел, чтобы он повторил все это еще раз. Я уже было раскрыл рот, чтобы попросить его об этом, но к своему изумлению не смог произнести ни слова. Я испытывал очень любопытную неспособность. Мои слова были тяжелыми, и я не имел никакого контроля над этим ощущением.

Я взглянул на дона Хуана, чтобы показать ему, что не могу говорить. Он опять смотрел на мой живот. Потом поднял глаза и спросил, как я себя чувствую.

Слова полились из меня, как будто прорвало плотину. Я рассказал ему, что у меня было любопытное ощущение, будто я не могу ни говорить ни думать, и в то же время мои мысли были кристально ясными.

— Твои мысли были кристально ясными? — спросил он. Я понял, что ясными были не мои мысли, ясным было мое восприятие мира.

— Ты что-нибудь делаешь со мной, дон Хуан? — спросил я.

— Я пытаюсь убедить тебя в том, что твои замечания не нужны, — сказал он и засмеялся.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я задавал вопросы?

— Нет, нет, спрашивай, все, что хочешь. Но не давай отвлекаться своему вниманию.

Я вынужден был признать, что растерялся из-за безбрежности темы.

— Я все еще не могу понять, дон Хуан, что ты имеешь в виду, говоря, что тональ это все, — сказал я после секундной паузы.

— Тональ — это то, что творит мир.

— Тональ является создателем мира?

Дон Хуан почесал виски.

— Образно говоря, тональ создает мир.

Он не может создать или изменить ничего, и тем не менее он делает мир, потому что его функция — судить, свидетельствовать и оценивать. Я говорю, что тональ делает мир, потому что он свидетельствует и оценивает его согласно своим тональным законам. Очень странным образом тональ является творцом, который не творит ни единой вещи; другими словами, тональ создает законы, по которым он воспринимает мир, так что в каком-то смысле он творит мир.

Он мурлыкал популярную мелодию, отбивая ритм пальцами на краю стула. Его глаза сияли. Казалось, они искрятся. Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты не слушаешь меня, — сказал он улыбаясь.

— Слушаю, у меня нет никаких проблем, — сказал я, но не очень убежденно.

— Тональ — это остров, — объяснил он. — лучший способ описать его, это сказать, что тональ — вот это.

Он очертил рукой середину стола.

— Мы можем сказать, что тональ, как поверхность этого стола, остров, и на этом острове мы имеем все. Этот остров фактически целый мир.

Есть личные тонали каждого из нас и есть общий тональ для всех в любое данное время, который мы можем назвать тоналем времен.

Он показал на ряд столов в ресторане. — Взгляни, каждый стол имеет одни и те же очертания.

Какие-то определенные предметы есть на каждом из них. Индивидуально они, однако, отличаются один от другого. За одними столами больше людей, чем за другими, на них разная пища, разная посуда, различная атмосфера, и все же мы должны согласиться, что все столы в ресторане очень похожи. Та же самая вещь происходит с тоналем. Мы можем сказать, что тональ времен — это то, что делает нас похожими. Точно так же, как все столы в этом ресторане похожи. Каждый стол, тем не менее, это индивидуальный случай, точно так же, как личный тональ каждого из нас. Однако, следует знать, что все, что мы знаем о нас самих и о нашем мире, находится на острове тоналя. Понимаешь, о чем я говорю?

— Если тональ это все, что мы знаем о нас и нашем мире, что же такое нагваль?

— Нагваль — это та часть нас самих, с которой мы вообще не имеем никакого дела.

— Прости, я не понял.

— Нагваль — это та наша часть, для которой нет никакого описания. Нет слов, нет названий, нет чувств, нет знания.

- Но это противоречие, дон Хуан. По моему мнению, если это не может быть почувствовано, описано или названо, то оно не может существовать.

— Это противоречие только по твоему мнению. Я предупреждал тебя ранее, чтобы ты не пытался сбить самого себя с ног, стараясь понять это.

— Не говоришь ли ты, что нагваль это ум?&

— Нет, ум — это предмет на столе, ум — это часть тоналя.

Скажем так, что ум — это чилийский соус. Он взял бутылку соуса и поставил ее передо мной.

— Может нагваль — душа?

— Нет, душа тоже на столе. Скажем, душа — это пепельница.

— Может, это мысли людей?

— Нет, мысли тоже на столе. Мысли как столовое серебро.

Он взял вилку и положил ее рядом с чилийским соусом и пепельницей.

— Может быть, это состояние блаженства, неба?

— И не это тоже. Это, чем бы оно ни было, есть часть тоналя. Это, скажем, бумажная салфетка.

Я продолжал перечислять возможные способы описания того, о чем он говорит: чистый интеллект, психика, энергия, жизненная сила, бессмертие, принцип жизни. Для всего, что я называл, он нашел предмет на столе как противовес и ставил его передо мной, пока все предметы на столе не были собраны в одну кучу.

Дон Хуан, казалось, наслаждался бесконечно. Он хихикал, потирал руки каждый раз, когда я называл другую вероятность.

— Может быть нагваль — высшее существо, всемогущий бог? — спросил я.

— Нет, бог тоже на столе. Скажем так, что бог — это скатерть. Он сделал шутливый жест для того, чтобы скомкать ее и положить с другими предметами передо мной.

— Но значит, ты говоришь, что бога не существует? — Нет, я не сказал этого.

Все, что я сказал, так это что нагваль — не бог, потому что бог является предметом нашего личного тоналя и тоналя времен. Тональ является, как я уже сказал, всем тем, из чего мы думаем, состоит мир, включая бога, конечно.

Бог не более важен, чем что-либо другое, будучи тоналем нашего времени.

— В моем понимании, дон Хуан, — бог — это все. Разве мы не говорим об одной и той же вещи?

— Нет, бог это только все то, о чем мы можем думать, поэтому, правильно говоря, он только другой предмет на этом острове. На бога нельзя посмотреть по собственному желанию, о нем можно только говорить. Нагваль, с другой стороны, к услугам воина. Можно быть его свидетелем, но о нем нельзя поговорить.

— Если нагваль не является ни одной из тех вещей, которые я перечислил, то может быть ты сможешь рассказать мне о его местоположении. Где он?

Дон Хуан сделал широкий жест и показал на область за границами стола. Он провел рукой, как если бы ее тыльной стороной очищал воображаемую поверхность, которая продолжалась за краями стола.

— Нагваль там, — сказал он. — там, окружает остров. Нагваль там, где обитает сила.

Мы чувствуем с самого момента рождения, что есть две части нас самих. В момент рождения и некоторое время спустя мы являемся целиком нагвалем. Мы чувствуем затем, что для нормальной деятельности нам необходима противоположная часть того, что мы имеем. Тональ отсутствует, и это дает нам с самого начала ощущение неполноты. Затем тональ начинает развиваться и становится совершенно необходимым для нашей жизни. Настолько необходимым, что он затеняет сияние нагваля. Он захлестывает его. С того момента, как мы становимся целиком тоналем, мы уже ничего больше не делаем, как только взращиваем наше старое ощущение неполноты, которое сопровождало нас с момента нашего рождения и которое постоянно нам говорит, что есть другая часть, которая дала бы нам цельность.

С того момента, как мы становимся целиком тоналем, мы начинаем делать пары. Мы ощущаем наши две стороны, но мы всегда представляем их предметами тоналя. Мы говорим, что две наши части — это душа и тело, или ум и материя, или добро и зло, бог или дьявол. Мы никогда не осознаем, однако, что просто объединяем в пары вещи на одном и том же острове, точно так же, как можно объединять в пары кофе и чай, хлеб и лепешки, или чилийский соус и горчицу. Мы странные животные, скажу тебе. Нас унесло в сторону, но в своем безумии мы считаем, что понимаем все правильно.

Дон Хуан поднялся и обратился ко мне, как если бы он был оратором. Он ткнул в меня указательным пальцем и затряс головой.

— Человек движется не между добром и злом, — сказал он смешным риторическим тоном, хватая солонку и перечницу в обе руки. — его истинное движение состоит между отрицательным и положительным.

Он уронил солонку и перечницу и схватил нож и вилку.

— Вы не правы! Никакого движения тут нет, — продолжал он, как бы отвечая самому себе. — человек — это только ум!

Он взял бутылку соуса и поднял ее, а затем опустил.

— Как ты можешь видеть, — сказал он мягко, — мы легко можем заменить ум чилийским соусом и закончить все, сказав: «человек - это только чилийский соус», такой поступок не делает нас более психически больными, чем мы есть.

— Боюсь, что я задал не тот вопрос, — сказал я. — может быть мы пришли бы к лучшему пониманию, если я бы спросил, что особенного можно найти в районе за островом.

— Нет способа ответить на это. Если я скажу «ничего», я только сделаю нагваль частью тоналя. Все, что я могу сказать так это то, что за границами острова находишь нагваль.

— Но когда ты называешь его нагвалем, разве ты не помещаешь его на острове?

— Нет. Я назвал его только затем, чтобы дать тебе осознать его существование.

— Хорошо! Но разве то, что я осознаю это, не является той ступенькой, которая превращает нагваль в новый предмет моего тоналя?

— Боюсь, что ты не понимаешь. Я назвал тональ и нагваль как истинную пару. Это все, что я сделал.

Он напомнил мне, что однажды, пытаясь объяснить ему свою настойчивость в том, чтобы во всем улавливать смысл, я говорил об идее, что дети, может быть, не способны воспринимать разницу между «отцом» и «матерью», пока они не разовьются достаточно в смысле обращения со значениями, и что они, возможно, верят, что отец — это тот, кто носит штаны, а «мать» — юбки, или учитывает какие-нибудь другие различия в прическе, размере тела или предметах одежды.

— Мы явно делаем то же самое с нашими двумя частями, — сказал он. — мы чувствуем, что есть другая наша сторона, но когда мы стараемся определить эту сторону, тональ захватывает рычаги управления, а как директор он крайне мелочен и ревнив. Он ослепляет нам глаза своими хитростями и заставляет нас забыть малейшие намеки на другую часть истинной пары — нагваль.

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
77.45.x.x
-
14-02-2007, 19:12:11;
  Летуны - необходимая часть Вселенной. И их нужно принимать за то, чем они действительно являются, - за внушающих ужас монстров. Но на самом деле они являются средством, с помощью которого Вселенная экзаменует нас.

Мы - энергетический зонд, созданный Вселенной. И поэтому мы владеем энергией, данной нам для того, чтобы Вселенная могла осознавать самую себя. Летуны - это безжалостный вызов. Их нельзя принимать ни за что другое. Если мы преуспеем в этом, Вселенная позволит нам продолжать.

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
77.45.x.x
-
14-02-2007, 13:39:58;
  ЧЕРНЫЕ ТЕНИ



Посидеть с доном Хуаном в полном молчании было для меня одним из
самых замечательных переживаний из всего, что я знал. Мы удобно
расположились в мягких креслах на задворках его дома в горах Центральной
Мексики. Вечерело. Дул мягкий ветерок. Солнце опустилось за дом позади
нас. Его угасающий свет создавал среди росших на заднем дворе больших
деревьев причудливую игру зеленоватых теней. Деревья окружали дом дона
Хуана, закрывая собою вид на город, где он жил. Это всегда порождало у
меня ощущение того, что я нахожусь посреди дикой природы, отличной от
безводной пустыни Соноры, но так или иначе дикой.

- Сегодня мы обсудим важнейший вопрос магии, - внезапно сказал дон
Хуан, - и начнем с разговора об энергетическом теле.

Он рассказывал мне об энергетическом теле бессчетное количество раз,
говоря, что оно представляет собой конгломерат энергетических полей,
зеркальное отражение того конгломерата энергетических полей, которые
составляют физическое тело, видимое как поток энергии во Вселенной.

Он говорил, что оно меньше, компактнее и выглядит более плотным,
чем светящаяся сфера физического тела.

Дон Хуан объяснял, что тело и энергетическое тело - это два
конгломерата энергетических полей, сжатых воедино некой необычной
связующей силой. Он всячески подчеркивал, что сила, объединяющая эти
сгустки энергетических полей, является, согласно открытиям магов древней
Мексики, самой загадочной силой во Вселенной. Его собственное мнение
заключалось в том, что она является самой сущностью всего космоса,
суммой всего, что в нем есть.

Он утверждал, что физическое и энергетическое тела являются
единственными взаимодополняющими энергетическими конфигурациями в сфере
человеческого бытия. Таким образом, он не признавал никакого другого
дуализма, кроме того, что имеет место между этими двумя. Противоречия
между телом и разумом, духовным и физическим он полагал лишь игрой
воображения, не имеющей под собой никакого энергетического основания.

Дон Хуан говорил, что с помощью дисциплины каждый может сблизить
энергетическое тело с физическим. Их отдаленность, вообще говоря,
является ненормальным положением вещей. Коль скоро энергетическое тело
пребывает в каких-то рамках, которые для каждого из нас индивидуальны,
то любой человек с помощью дисциплины может превратить его в точную
копию своего физического тела, то есть в трехмерную, плотную структуру.
Отсюда проистекает идея магов о другом, или двойнике. Кроме того, с
помощью такого же процесса дисциплинирования любой человек способен
превратить свое трехмерное, плотное физическое тело в точную копию
своего энергетического тела - то есть в эфирный заряд энергии, невидимый
человеческому глазу, как и любая энергия.

Когда дон Хуан рассказал мне все это, первой моей реакцией было
спросить, не говорит ли он о некоем фантастическом предположении. Он
ответил, что в рассказах о магах нет ничего фантастического. Маги были
практичными людьми, и все, о чем они говорили, было вполне здравым и
реалистическим. По словам дона Хуану выходило, что кажущаяся
невероятность того, что делали маги, объясняется тем, что они исходили
из иной системы познания.

В день, когда мы сидели на задворках его дома в Центральной Мексике,
дон Хуан сказал, что энергетическое тело имеет ключевое значение для
всего происходящего в моей жизни. Он видел, что мое энергетическое
тело вместо того, чтобы, как это обычно бывает, отдаляться от меня, с
огромной скоростью приближается ко мне. По его словам, это было
энергетическим фактом.

- Что же означает то, что оно ко мне приближается, дон Хуан? -
спросил я.

- Это значит, что некая сила собирается вышибить из тебя дух, -
улыбаясь, ответил он. - Могучая власть собирается войти в твою жизнь, и
это не твоя власть. Это власть энергетического тела.

- Ты имеешь в виду, дон Хуан, что мною будет управлять некая
внешняя сила?

- Существует множество внешних сил, управляющих тобой в этот самый
миг, - ответил дон Хуан. - Власть, о которой я говорю, это нечто,
невыразимое языком. Это одновременно и твоя власть, и не твоя. Ее нельзя
классифицировать, но, несомненно, можно испытать. И прежде всего, ею,
несомненно, можно управлять. Запомни: весьма полезно управлять ею, но,
опять-таки, полезно не тебе, а твоему энергетическому телу. Но
энергетическое тело - это ты, так что, пытаясь описать это, тут можно
продолжать до бесконечности, подобно собаке, кусающей себя за хвост.
Язык непригоден для этого. Все это выходит за пределы его возможностей.

Быстро стемнело, и листва деревьев, которая еще недавно становилась
все более зеленой, казалась теперь густо-черной. Дон Хуан сказал, что
если я пристально всмотрюсь в ee черноту, но не фокусируясь, а особым
образом посмотрев уголками глаз, то увижу быструю тень, пересекающую
поле моего зрения.

- Теперь подходящее время суток, чтобы сделать то, о чем я тебя
прошу, - сказал он. - Для этого требуется на одно мгновение напрячь
внимание. Не прекращай, пока не заметишь эту быструю черную тень.

Я увидел-таки некую странную черную тень, которая легла на листву
деревьев. Это была то ли одна тень, двигавшаяся туда-сюда, то ли
множество быстрых теней, двигавшихся то слева направо, то справа налево,
то вертикально вверх. Они напоминали мне необыкновенных толстых черных
рыб, как будто в воздухе летала гигантская рыба-меч. Зрелище захватило
меня. В конце концов оно меня испугало. Стемнело настолько, что листва
перестала быть различима, но быстрые черные тени я все еще мог видеть.

- Что это, дон Хуан? - спросил я. - Я вижу быстрые черные тени,
заполнившие все вокруг.

- А это Вселенная во всей ее красе, - ответил он, - несоизмеримая,
нелинейная, невыразимая словами реальность синтаксиса. Маги древней
Мексики были первыми, кто увидел эти быстрые тени, так что они всюду
преследовали их. Они видели их так, как их видишь ты, и они видели их
как потоки энергии во Вселенной. И они обнаружили нечто необычное.

Он замолчал и посмотрел на меня. Его паузы всегда были
исключительно своевременны. Он всегда умолкал, когда у меня с языка был
готов сорваться вопрос.
- Что же они обнаружили, дон Хуан? - спросил я.
- Они обнаружили, что у нас есть компаньон по жизни, - сказал он,
чеканя слова. - У нас есть хищник, вышедший из глубин космоса и
захвативший власть над нашими жизнями. Люди - его пленники. Этот хищник
- наш господин и хозяин. Он сделал нас покорными и беспомощными. Если мы
бунтуем, он подавляет наш бунт. Если мы пытаемся действовать независимо,
он приказывает нам не делать этого.

Вокруг нас была непроглядная тьма, и это, казалось, обуздывало мою
реакцию. Будь сейчас день, я смеялся бы от всего сердца, в темноте же я
был совершенно подавлен.

- Вокруг нас черным-черно, - сказал дон Хуан, - но если ты
взглянешь уголком глаза, то все равно увидишь, как быстрые тени носятся
вокруг тебя.

Он был прав. Я все еще мог их видеть. Их пляска вызывала у меня
головокружение. Дон Хуан включил свет, и это казалось, обратило их в
бегство.

- Ты благодаря лишь собственным усилиям достиг того, что шаманы
древней Мексики называли "вопросом вопросов", - сказал он. - Я окольными
путями подводил тебя к тому, что нечто держит нас в плену. Разумеется,
мы пленники! Для магов древней Мексики это было энергетическим фактом.

- Почему же этот хищник "захватил власть", как ты об этом говоришь,
дон Хуан? - спросил я. - Этому должно быть логическое объяснение.

- Этому есть объяснение, - ответил дон Хуан, - и самое простое. Они
взяли верх, потому что мы для них пища, и они безжалостно подавляют нас,
поддерживая свое существование. Ну, вроде того, как мы разводим цыплят в
курятнике, они разводят людей в "человечниках". Таким образом, они
всегда имеют пищу.

Я почувствовал, что моя голова болтается из стороны в сторону. Я не
мог выразить свое недовольство и огорчение, но дрожь моего тела выдавала
их. Я трясся с головы до пят безо всяких стараний со своей стороны.

- Нет, нет, нет, - услышал я свой голос. - Это бессмыслица, дон
Хуан. То, что ты говоришь, - это нечто ужасное. Это просто не может быть
правдой, ни для магов, ни для обычных людей, ни для кого.

- Почему? - тихо спросил дон Хуан. - Почему? Потому, что это
приводит тебя в бешенство?

- Да, это приводит меня в бешенство, - отрезал я. - Это ужасно!

- Ну, - сказал он, - ты еще не слышал всего. Подожди немного,
посмотрим, каково тебе будет. Я собираюсь ошеломить тебя. Иначе говоря,
я собираюсь подвергнуть твой рассудок массированной атаке, и ты не
сможешь встать и уйти, потому что ты пойман. Не потому, что я держу тебя
в плену, а потому, что нечто в твоей воле препятствует твоему уходу, в
то время как другая часть тебя собирается прийти в настоящее неистовство.
Так что возьми себя в руки!

Во мне было нечто, что, как я чувствовал, жаждало сурового
обращения. Он был прав. Я не покинул бы его дом ни за что на свете. Но
все же мне совсем не была по вкусу та чушь, которую он нес.

- Я хочу воззвать к твоему аналитическому уму, - сказал дон Хуан. -
Задумайся на мгновение и скажи, как ты можешь объяснить противоречие
между образованностью инженера и глупостью его убеждений и
противоречивостью его поведения. Маги верят, что нашу систему убеждений,
наши представления о добре и зле, нравы нашего общества дали нам
хищники. Именно они породили наши надежды, ожидания и мечты по поводу
успехов и неудач. Им мы обязаны алчностью и трусостью. Именно хищники
сделали нас самодовольными, косными и эгоцентричными.

- Но как же они сделали это, дон Хуан? - спросил я, несколько
раздраженный его словами. - Они что, нашептали нам все это во сне?

- Нет конечно, что за глупости! - с улыбкой сказал дон Хуан. - Они
действовали куда более эффективно и организованно. Чтобы держать нас в
кротости и покорности, они прибегли к изумительному маневру - разумеется,
изумительному с точки зрения воина-стратега. С точки же зрения того,
против кого он направлен, этот маневр ужасен. Они дали нам свой разум!
Ты слышишь? Хищники дали нам свой разум, ставший нашим разумом. Разум
хищника изощрен, противоречив, замкнут и переполнен страхом того, что в
любую минуту может быть раскрыт.

- Я знаю, что несмотря на то, что ты никогда не голодал, -
продолжал он, - ты беспокоишься о хлебе насущном. Это не что иное, как
страх хищника, который боится, что его трюк в любое мгновение может быть
раскрыт и еда может исчезнуть. Через посредство разума, который в
конечном счете является их разумом, они вносят в жизнь человека то, что
удобно хищникам. И таким образом они в какой-то мере обеспечивают свою
безопасность и смягчают свои страхи.

- Не то чтобы я не мог принять все это за чистую монету, дон Хуан,
- сказал я. - Все может быть, но в это есть нечто настолько гнусное, что
не может не вызывать во мне отвращения. Оно побуждает меня возражать.
Если правда то, что они пожирают нас, то как они это делают?

Лицо дона Хуана озарилось широкой улыбкой. Он был доволен как
ребенок. Он объяснил, что маги видят человеческих детей как причудливые
светящиеся шары энергии целиком покрытые сияющей оболочкой, чем-то вроде
пластикового покрытия, плотно облегающего их энергетический кокон. Он
сказал, что хищники поедают именно эту сверкающую оболочку осознания и
что, когда человек достигает зрелости, от нее остается лишь узкая каемка
от земли до кончиков пальцев ног. Эта каемка позволяет людям продолжать
жить, но не более того.

Будто сквозь сон до меня доносились слова дона Хуана Матуса о том,
что, насколько ему известно, только люди обладают такой сверкающей
оболочкой осознания вне светящегося кокона. Поэтому они становятся
легкой добычей для осознания иного порядка, в частности - для мрачного
осознания хищника.

Затем он сделал наиболее обескураживающее заявление из всех
сделанных им до сих пор. Он сказал, что эта узкая каемка осознания
является эпицентром саморефлексии, от которой человек совершенно
неизлечим. Играя на нашей саморефлексии, являющейся единственным
доступным нам видом осознания, хищники провоцируют вспышки осознания,
после чего пожирают уже их, безжалостно и жадно. Они подбрасывают нам
бессмысленные проблемы, стимулирующие эти вспышки осознания, и таким
образом оставляют нас в живых, чтобы иметь возможность питаться
энергетическими вспышками наших мнимых неурядиц.

Очевидно, в словах дона Хуана было что-то столь опустошительное,
что в этот момент меня в буквальном смысле стошнило.

Выдержав паузу, достаточную для того чтобы прийти в себя, я спросил
дона Хуана:

- Но почему же маги древней Мексики, да и все сегодняшние маги,
хотя и видят хищников, никак с ними не борются?

- Ни ты, ни я не можем ничего с ними поделать, - сказал дон Хуан
упавшим голосом. - Все, что мы можем сделать, это дисциплинировать себя
настолько, чтобы они нас не трогали. Но как ты предложишь своим
собратьям пройти через все связанные с этим трудности? Да они посмеются
над тобой, а наиболее агрессивные всыплют тебе по первое число. И не
потому, что они не поверят тебе. В глубинах каждого человека кроется
наследственное, подспудное знание о существовании хищников.

Мой аналитический ум напоминал йо-йо, чертика на резинке. Он то
покидал меня, то возвращался, то покидал опять и снова возвращался. Все,
что говорил дон Хуан, было нелепым, невероятным. И в то же время это
было вполне разумным и таким простым. Это объясняло все противоречия,
приходившие мне в голову. Но как можно было относиться ко всему этому
серьезно? Дон Хуан толкал меня под лавину, которая грозила навсегда
сбросить меня в пропасть.

Меня захлестнула очередная волна ощущения угрозы. Она не исходила
от меня, а составляла со мной одно целое. Дон Хуан проделывал со мной
нечто таинственным образом хорошее и в то же время пугающе плохое. Я
ощущал это как попытку обрезать приклеенную ко мне тонкую пленку. Его
немигающие глаза смотрели на меня, не отрываясь. Наконец он отвел их и
заговорил, не глядя больше в мою сторону,

- Как только сомнения овладеют тобой до опасного предела, - сказал
он, - сделай с этим что-нибудь осмысленное. Выключи свет. Проникни во
тьму; рассмотри все, что сможешь увидеть.

Он встал, чтобы выключить свет. Я остановил его.
- Нет, нет, дон Хуан, - сказал я, - не выключай свет. Со мной все в
порядке.

Меня обуяло совершенно необычное для меня чувство - страх темноты.
Одна мысль о ней стискивала мне горло. Я определенно знал о чем-то
подспудно, но я ни за что на свете не коснулся бы этого знания и не
извлек бы его наружу.

- Ты видел быстрые тени на фоне деревьев, - сказал дон Хуан,
развернувшись в кресле. - Это прекрасно. Я хотел бы, чтобы ты увидел их
в этой комнате. Ты ничего не видишь. Ты лишь улавливаешь мечущиеся
картинки. Для этого у тебя хватит энергии.

Я страшился того, что дон Хуан может встать и выключить свет, и он
так и сделал. Две секунды спустя я расхохотался. Я не только уловил эти
мечущиеся картинки, но и услышал, как они жужжат мне на ухо. Дон Хуан
рассмеялся вместе со мной и включил свет.

- Что за темпераментный парень! - воскликнул он. - С одной стороны,
ни во что не верящий, а с другой - совершеннейший прагматик. Тебе
следовало бы разобраться с этой твоей внутренней борьбой. Не то ты
надуешься, как большая жаба, и лопнешь.

Дон Хуан продолжал уязвлять меня все глубже и глубже.
- Маги древней Мексики, - говорил он, - видели хищника. Они
называли его летуном*, потому что он носится в воздухе. Это не просто

Англ. flyer.
Англ. flyer.



забавное зрелище. Это большая тень, мечущаяся в воздухе непроницаемо
черная тень. Затем она плашмя опускается на землю. Маги древней Мексики
сели в лужу насчет того, откуда она взялась на Земле. Они полагали, что
человек должен быть целостным существом, обладать глубокой
проницательностью, творить чудеса осознания, что сегодня звучит всего
лишь как красивая легенда. Но все это, по-видимому, ушло, и мы имеем
теперь трезвомыслящего человека.

Мне захотелось рассердиться, назвать его параноиком, но мое
здравомыслие, всегда готовое взять на себя управление, вдруг куда-то
исчезло. Что-то во мне мешало задать себе мой любимый вопрос: а что,
если все это правда? В ту ночь, когда он говорил мне это, я нутром чуял,
что все, что он говорит, - правда, и в то же время с такой же силой
чувствовал, что все им сказанное - сама абсурдность.
- Что ты говоришь, дон Хуан? - еле смог спросить я.
Мне стиснуло гортань, и я с трудом мог дышать.
- Я говорю, что то, что выступает против нас, - не простой хищник.
Он весьма ловок и изощрен. Он методично делает нас никчемными. Человек,
которому предназначено быть магическим существом, уже не является
таковым. Теперь он простой кусок мяса. Заурядный, косный и глупый, он не
мечтает больше ни о чем, кроме куска мяса.

Слова дона Хуана вызывали странную телесную реакцию, напоминавшую
тошноту. Меня словно бы вновь потянуло на рвоту. Но тошнота эта исходила
из самых глубин моего естества, чуть ли не из мозга костей. Я скорчился
в судороге. Дон Хуан решительно встряхнул меня за плечи. Я почувствовал,
как моя голова болтается из стороны в сторону. Это сразу успокоило меня.
Я более или менее обрел над собой контроль.

- Этот хищник, - сказал дон Хуан, - который, разумеется, является
неорганическим существом, в отличие от других неорганических существ,
невидим для нас целиком. Я думаю, что будучи детьми, мы все-таки видим
его, но он кажется нам столь пугающим, что мы предпочитаем о нем не
думать. Дети, конечно, могут сосредоточить на нем свое внимание, но
окружающие убеждают их не делать этого.

- Все, что остается людям, - это дисциплина, - продолжал он.
- Лишь дисциплина способна отпугнуть его. Но под дисциплиной я не
подразумеваю суровый распорядок дня. Я не имею в виду, что нужно
ежедневно вставать в полшестого и до посинения обливаться холодной водой.
Маги понимают под дисциплиной способность спокойно противостоять
неблагоприятным обстоятельствам, не входящим в наши расчеты. Для них
дисциплина - это искусство, искусство неуклонно противостоять
бесконечности, не потому, что ты силен и несгибаем, а потому, что
исполнен благоговения.

- И каким же образом дисциплина магов может отпугнуть его? -
спросил я.

- Маги говорят, что дисциплина делает сверкающую оболочку осознания
невкусной для летуна, - сказал дон Хуан, внимательно всматриваясь в мое
лицо, как будто стараясь разглядеть в нем какие-либо признаки недоверия.
- В результате хищники оказываются сбиты с толку. Несъедобность
сверкающей оболочки осознания, как мне кажется, оказывается выше их
понимания. После этого им не остается ничего, как только оставить свое
гнусное занятие.

- Когда же хищники на какое-то время перестают поедать нашу
сверкающую оболочку осознания, - продолжал он, - она начинает расти.
Говоря упрощенно, маги отпугивают хищников на время, достаточное для
того, чтобы их сверкающая оболочка осознания выросла выше уровня
пальцев ног. Когда это происходит, она возвращается к своему
естественному размеру. Маги древней Мексики говорили, что сверкающая
оболочка осознания подобна дереву. Если ее не подрезать, она вырастает
до своих естественных размеров. Когда же осознание поднимается выше
пальцев ног, все чудеса восприятия становятся чем-то само собой
разумеющимся.

- Величайшим трюком этих древних магов, - продолжал дон Хуан, -
было обременение разума летуна дисциплиной. Они обнаружили, что если
нагрузить его внутренним безмолвием, то чужеродное устройство
улетучивается, благодаря чему тот, кто практикует это, полностью
убеждается в инородности разума, которая, разумеется, возвращается, но
уже не такая сильная, после чего устранение разума летуна становится
привычным делом. Так происходит до тех пор, пока однажды он не
улетучивается навсегда. О, это поистине печальный день! С этого дня тебе
приходится полагаться лишь на свои приборы, стрелки которых оказываются
практически на нуле. Никто не подскажет тебе, что делать. Чужеродного
разума, диктующего столь привычные тебе глупости, больше нет.

- Мой учитель, нагваль Хулиан, предупреждал всех своих учеников, -
продолжал дон Хуан, - что это самый тяжелый день в жизни мага, ведь
тогда наш реальный разум, вся совокупность нашего опыта, тяготевшая над
нами всю жизнь, становится робкой, неверной и зыбкой. Мне кажется,
настоящее сражение начинается для мага именно в этот момент. Все, что
было прежде, было лишь подготовкой.

Меня охватило неподдельное волнение. Я хотел узнать об этом больше,
но что-то во мне настойчиво требовало, чтобы я остановился. Оно наводило
на мысли о неприятных последствиях и расплате; это было что-то вроде
Божьего гнева, обрушившегося на меня за то, что я вмешиваюсь в нечто,
сокрытое самим Богом. Я сделал титаническое усилие, чтобы позволить
своему любопытству взять верх.

- Ч-ч-что ты подразумеваешь под "нагрузкой разума летуна"? -услышал
я свой голос.

- Дисциплина чрезвычайно нагружает чужеродный разум, - ответил он.
- Таким образом, с помощью своей дисциплины маги подавляют чужеродное
устройство.

Утверждения дона Хуана сбили меня с топку. Я решил, что он либо
явно ненормален, либо говорит нечто столь душераздирающее, что у меня
внутри все похолодело. Вместе с тем я заметил, насколько быстро я вновь
обрел способность отвергать все им сказанное. После мгновенного
замешательства я рассмеялся, как будто дон Хуан рассказал мне анекдот. Я
даже слышал свой голос, говоривший: "Дон Хуан, дон Хуан, ты неисправим!"

Дон Хуан, казалось, понимал все, что со мной происходит. Он качал
головой и возводил очи горе в шутливом жесте отчаяния.

- Я настолько неисправим, - сказал он, - что собираюсь нанести по
разуму летуна, который ты в себе носишь, еще один удар. Я хочу открыть
тебе одну из самых необычных тайн магии. Я расскажу тебе об открытии, на
проверку которого магам потребовались тысячелетия.
Он взглянул на меня и ухмыльнулся.
- Разум летуна улетучивается навсегда, - сказал он, - когда магу
удается подчинить себе вибрирующую силу, удерживающую нас в виде
конгломерата энергетических полей. Если маг достаточно долго будет
сдерживать это давление, разум летуна будет побежден. И это как раз то,
что ты собираешься сделать - обуздать энергию, удерживающую тебя как
целое.

Я отреагировал на это в высшей степени необъяснимым образом. Что-то
во мне буквально вздрогнуло, как будто получив удар. Меня охватил
необъяснимый страх, который я тут же связал со своим религиозным
воспитанием.

Дон Хуан смерил меня взглядом.
- Ты испугался Божьего гнева, не так ли? - спросил он. - Успокойся.
Это не твой страх; это страх летуна, ведь он знает, что ты поступишь в
точности так, как я тебе говорю.

Его слова отнюдь не успокоили меня. Я почувствовал себя хуже.
Судорога буквально корежила меня, и я ничего не мог с ней поделать.

- Не волнуйся, - мягко сказал дон Хуан. - Я точно знаю, что эти
приступы пройдут очень быстро. Разум летуна не столь силен.

Как и предсказывал дон Хуан, через какое-то мгновение все
закончилось. Сказать, в который уже раз, что я был сбит с толку, значило
бы не сказать ничего. Со мной впервые, будь то в связи с доном Хуаном
или нет, было так, что я буквально не мог понять, где верх, а где низ. Я
хотел встать с кресла и пройтись, но был насмерть перепуган. Меня пере-
полняли разумные суждения и одновременно детские страхи. Меня прошиб
холодный пот, и я глубоко задышал. Откуда-то всплыла душераздирающая
картина: мечущиеся черные тени, заполонившие все вокруг меня. Я закрыл
глаза и опустил голову на подлокотник кресла.
- Не знаю, что и делать, дон Хуан, - сказал я. - Ты сегодня просто
разбил меня наголову.

- Тебя терзает внутренняя борьба, - сказал дон Хуан. - В глубине
души ты согласен, что не в силах спорить с тем, что неотъемлемая часть
тебя, твоя сверкающая оболочка осознания, готова служить непостижимым
источником питания столь же непостижимым существам. Другая же часть тебя
всеми силами восстает против этого.

- Подход магов - продолжал он, - коренным образом отличается тем,
что они не чтут договоренности, в достижении которой не принимали
участия. Никто никогда не спрашивал меня, согласен ли я с тем, что меня
будут пожирать существа с иным осознанием. Родители просто ввели меня в
этот мир в качестве пищи, такой же, как они сами, вот и все.

Дон Хуан встал с кресла и потянулся.
- Мы сидим здесь уже четыре часа. Пора в дом. Я собираюсь поесть.
Не присоединишься ли ты ко мне?
Я отказался. В желудке у меня клокотало.
- Думаю, что тебе лучше было бы лечь спать, - сказал он. - Моя
атака истощила тебя.

Меня не пришлось долго упрашивать. Я рухнул в кровать и уснул как
мертвый.

Когда я спустя какое-то время вернулся домой, идея летунов стала
одной из наиболее навязчивых в моей жизни. Я пришел к пониманию того,
что дон Хуан был совершенно прав насчет них. Как я ни пытался, я не мог
опровергнуть его логику. Чем больше я об этом думал и чем больше
разговаривал с окружавшими меня людьми и наблюдал за ними, тем более
крепло во мне убеждение, что есть нечто, делающее нас неспособными ни на
какую деятельность, ни на какую мысль, в центре которой не находилось бы
наше "я". Меня, да и всех, кого я знал и с кем разговаривал, заботило
только оно. Не будучи в состоянии как-либо объяснить такое единообразие,
я уверился, что ход мыслей дона Хуана наилучшим образом соответствовал
происходящему.

Я углубился в литературу о мифах и легендах. Это занятие породило
во мне никогда прежде не испытанное ощущение: каждая из прочитанных мною
книг была интерпретацией мифов и легенд. В каждой из них обнаруживалось
присутствие одного и того же склада ума. Книги отличались стилистикой,
но скрытая за словами тенденция была в точности одной и той же; при том
даже, что темой этих книг были столь отвлеченные вещи, как мифы и
легенды, авторы всегда ухитрялись вставить словечко о себе. Эта
характерная для всех книг тенденция не объяснялась сходством их тематики;
это было услужение самому себе. Прежде у меня никогда не было такого
ощущения.

Я приписал свою реакцию влиянию дона Хуана. Передо мной неизбежно
возникал вопрос: то ли это он так на меня повлиял, то ли действительно
всеми нашими поступками управляет некий инородный разум. И вновь я
невольно стал склоняться к тому, чтобы отвергнуть эту мысль, и болезнен-
но заметался, то соглашаясь с ней, то опять отвергая. Что-то во мне
знало, что все, о чем говорил дон Хуан, было энергетическим фактом, но в
то же время что-то не менее значительное было убеждено, что все это чушь.
Результатом этой моей внутренней борьбы стало дурное предчувствие - ощу-
щение того, что на меня надвигается некая опасность.

Я предпринял обширное антропологическое исследование вопроса о
летунах в других культурах, но нигде не нашел ничего подобного. Дон Хуан
представлялся мне единственным источником информации по этому поводу.
Когда я вновь встретился с ним, то тут же перевел беседу на летунов.

- Я изо всех сил пытался быть рассудительным в этом вопросе, -
сказал я, - но у меня ничего не вышло. Время от времени я чувствую, что
полностью согласен с тобой насчет этих хищников.

- Сконцентрируй свое внимание на тех мечущихся тенях, что ты видел,
- улыбаясь, сказал дон Хуан.

Я сказал дону Хуану, что эти мечущиеся тени собираются положить
конец моей рациональной жизни. Я видел их повсюду. С тех пор как я
покинул этот дом, я не мог уснуть в темноте. Свет совершенно не мешал
мне спать, но, как только я щелкал выключателем, все вокруг меня
начинало прыгать. Я никогда не видел устойчивых фигур и очертаний - одни
лишь мечущиеся черные тени.

- Разум хищника еще не покинул тебя, - сказал дон Хуан. - Но он был
серьезно уязвлен. Всеми своими силами он стремится восстановить с тобой
прежние взаимоотношения. Но что-то в тебе разъединилось навсегда. Летун
знает об этом. И настоящая опасность заключается в том, что разум летуна
может взять верх, измотав тебя и заставив отступить, играя на
противоречии между тем, что говорит он, и тем, что говорю я.

- Видишь ли, у разума летуна нет соперников, - продолжал дон
Хуан. - Когда он утверждает что-либо, то соглашается с собственным
утверждением и заставляет тебя поверить, что ты сделал что-то не так.
Разум летуна скажет, что все, что говорит тебе Хуан Матус, - полная
чепуха, затем тот же разум согласится со своим собственным утверждением:
"Да, конечно, это чепуха", - скажешь ты. Вот так они нас и побеждают.

Мне захотелось, чтобы дон Хуан продолжил. Но он лишь сказал:

- Несмотря на то что атака завершилась еще в твой предыдущий
приезд, ты только и можешь говорить, что о летунах. Настало время для
маневра несколько иного рода.

Этой ночью мне не спалось. Неглубокий сон овладел мною лишь под
утро, когда дон Хуан вытащил меня из постели и повел на прогулку в горы.
Ландшафт той местности, где он жил, сильно отличался от пустыни Соноры,
но он велел мне не увлекаться сравнениями, ведь после того, как пройдешь
четверть мили, все места в мире становятся совершенно одинаковыми.

- Осмотр достопримечательностей - удел автомобилистов, - сказал он.
- Они несутся с бешеной скоростью безо всяких усилий со своей стороны.
Это занятие не для пешеходов. Так, когда ты едешь на автомобиле, ты
можешь увидеть огромную гору, вид которой поразит тебя своим
великолепием. Тот же вид уже не поразит тебя точно так же, если ты
будешь идти пешком; он поразит тебя совсем подругому, особенно если тебе
придется на нее карабкаться или обходить ее.

Утро было очень жарким. Мы шли вдоль пересохшего русла реки.
Единственное, что было общим у этой местности с Сонорой, были тучи
насекомых. Комары и мухи напоминали пикирующие бомбардировщики, целившие
мне в ноздри, уши и глаза. Дон Хуан посоветовал мне не обращать на их
гул внимания.

- Не пытайся от них отмахнуться, - твердо произнес он. - Вознамерь
их прочь. Установи вокруг себя энергетический барьер. Будь безмолвным, и
этот барьер воздвигнется из твоего безмолвия. Никто не знает, как это
получается. Это одна из тех вещей, которые древние маги называли энер-
гетическими фактами. Останови свой внутренний диалог - вот все, что
требуется.

- Я хочу предложить тебе одну необычную идею, - продолжал дон Хуан,
шагая впереди меня.

Мне пришлось подналечь, чтобы приблизиться к нему настолько, чтобы
не пропустить ничего из его слов.

- Должен подчеркнуть, что идея эта настолько необычна, что вызовет
у тебя резкий отпор, - сказал он. - Заранее предупреждаю, что тебе будет
нелегко принять ее. Но ее необычность не должна тебя отпугнуть. Ты ведь
занимаешься общественными науками, так что обладаешь пытливым разумом,
не так ли?

Дон Хуан откровенно насмехался надо мной. Я знал об этом, но это
меня не беспокоило. Он шел настолько быстро, что мне приходилось лезть
из кожи вон, чтобы поспевать за ним, и его сарказм отскакивал от меня и,
вместо того чтобы злить, только смешил. Мое внимание было безраздельно
сосредоточено на его словах, и насекомые перестали докучать мне, то ли
потому, что я вознамерил вокруг себя энергетический барьер, то ли потому,
что я был настолько поглощен тем, что говорил дон Хуан, что не обращал
на их гул никакого внимания.

- Необычная идея, - проговорил он с расстановкой, оценивая
производимый его словами эффект, - состоит в том, что каждый человек на
этой Земле обладает, по-видимому, одними и теми же реакциями, теми же
мыслями, теми же чувствами. По всей вероятности, все люди более или
менее одинаково откликаются на одинаковые раздражители. Язык, на котором
они говорят, несколько вуалирует это, но, приоткрыв эту вуаль, мы
обнаружим, что всех людей на Земле беспокоят одни и те же проблемы. Мне
бы хотелось, чтобы ты заинтересовался этим, разумеется, как ученый и
сказал, можешь ли ты найти формальное объяснение такому единообразию.

Дон Хуан собрал небольшую коллекцию растений. Некоторые из них было
трудно рассмотреть; они скорее относились ко мхам или лишайникам. Я
молча раскрыл перед ним его сумку. Набрав достаточно растений, он
повернул к дому и зашагал так быстро, как только мог. Он сказал, что
торопится разобрать их и развесить должным образом, прежде чем они
засохнут.

Я глубоко задумался над задачей, которую он мне обрисовал. Начал я
с того, что попытался извлечь из своей памяти какие-нибудь статьи по
этому вопросу. Я решил, что возьмусь за такое исследование и прежде
всего перечитаю все доступные мне работы по "национальному характеру".
Тема пробудила во мне энтузиазм, и мне захотелось тут же отправиться
домой, чтобы погрузиться в нее, но по дороге к своему дому дон Хуан
присел на высокий выступ и обвел взглядом долину. Какое-то время он не
произносил ни слова. Не похоже было, чтобы он запыхался, и я не мог
понять, с чего бы вдруг ему вздумалось сделать эту остановку.

- Главная задача для тебя сегодня, - внезапно проговорил он тоном,
не предвещавшим ничего хорошего, - это одна из наиболее таинственных в
магии вещей, нечто недоступное для объяснений, невыразимое словами.
Сегодня мы отправились на прогулку, мы беседовали, потому что тайны
магии следует обходить в повседневной жизни молчанием. Они должны
истекать из ничего и вновь возвращаться в ничто. В этом искусство
воина-путешественника - проходить сквозь игольное ушко незамеченным.
Так что хорошенько обопрись об эту скалу; я буду рядом на случай, если
ты упадешь в обморок.

- Что ты собираешься делать, дон Хуан? - спросил я со столь явной
тревогой, что заметил это и понизил голос.

- Я хочу, чтобы ты скрестил ноги и вошел во внутреннее безмолвие,
- сказал он. - Предположим, ты решил выяснить, какие статьи ты можешь
привести в доказательство или же в опровержение того, чем я просил тебя
заняться в твоей научной среде. Войди во внутреннее безмолвие, но не
засыпай. Это не путешествие по темному морю осознания. Это видение из
внутреннего безмолвия.

Мне было довольно трудно войти во внутреннее безмолвие, не
уснув. Желание уснуть было почти неодолимым. Все же я совладал с ним и
обнаружил, что всматриваюсь в дно долины из окружающей меня непроглядной
тьмы. И тут я увидел нечто, от чего меня пробрал холод до мозга костей.
Я увидел огромную тень, футов, наверное, пятнадцати в поперечнике,
которая металась в воздухе и с глухим стуком падала на землю. Стук этот
я не услышал, а ощутил своим телом.

- Они действительно тяжелые, -проговорил дон Хуан мне на ухо.

Он держал меня за левую руку так крепко, как только мог.

Я увидел что-то, напоминавшее грязную тень, которая ерзала
по земле, затем совершала очередной гигантский прыжок, футов, наверное,
на пятьдесят, после чего опускалась на землю все с тем же зловещим
глухим стуком. Я старался не ослабить своей сосредоточенности. Мною
овладел страх, не поддающийся никакому рациональному описанию. Взгляд
мой был прикован к прыгающей по дну долины тени. Затем я услышал в
высшей степени своеобразное гудение - смесь хлопанья крыльев со свистом
плохо настроенного радиоприемника. Последовавший же за этим стук был
чем-то незабываемым. Он потряс нас с доном Хуаном до глубины души -
гигантская грязно-черная тень приземлилась у наших ног.

- Не бойся, - властно проговорил дон Хуан. - Сохраняй свое
внутреннее безмолвие, и она исчезнет.

Меня трясло с головы до пят. Я твердо знал, что, если не сохраню
свое внутреннее безмолвие, грязная тень накроет меня подобно одеялу и
задушит. Не рассеивая тьмы вокруг себя, я издал вопль во всю мощь своего
голоса. Никогда я не чувствовал себя таким разозленным и в высшей
степени расстроенным. Грязная тень совершила очередной прыжок, прямиком
на дно долины. Я продолжал вопить, дрыгая ногами. Мне хотелось
отшвырнуть от себя все, что могло прийти и проглотить меня, чем бы оно
ни было. Я был столь взвинчен, что потерял счет времени. Вероятно, я
потерял сознание.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу в своей постели в доме дона
Хуана. На моем лбу лежало полотенце, смоченное ледяной водой. Меня
лихорадило. Одна из женщин-магов из группы дона Хуана растерла мне спину,
грудь и лоб спиртовым настоем, но это не принесло мне облегчения. Огонь,
который жег меня, исходил изнутри. Его порождали гнев и бессилие.

Дон Хуан смеялся так, как будто на свете не было ничего смешнее
того, что со мной произошло. Взрывам его смеха, казалось, не будет конца.

- Никогда бы не подумал, что ты примешь видение летуна так близко к
сердцу, - сказал он.

Он взял меня за руку и повел на задний двор, где полностью одетым,
в обуви, с часами на руке и прочим окунул в огромную лохань с водой.
- Часы, мои часы! - вскричал я.
Дон Хуан зашелся смехом.

- Тебе не следовало надевать часы, отправляясь ко мне, - сказал он.
- Теперь им крышка!

Я снял часы и положил их на край лохани. Я знал, что они
водонепроницаемы и с ними ничего не могло случиться.

Купание очень помогло мне. Когда дон Хуан вытащил меня из ледяной
воды, я уже немного овладел собой.

- Совершенно нелепое зрелище! - твердил я, не в силах сказать
ничего более.

Хищник, которого описывал мне дон Хуан, отнюдь не был добродушным
существом. Он был чрезвычайно тяжелым, огромным и равнодушным. Я ощутил
его презрение к нам. Несомненно, он сокрушил нас много веков назад, сде-
лав, как и говорил дон Хуан, слабыми, уязвимыми и покорными. Я снял с
себя мокрую одежду, завернулся в пончо, присел на кровать и буквально
разревелся, но мне было жаль не себя. У меня были моя ярость, мое
несгибаемое намерение, которые не позволят им пожирать меня. Я плакал о
своих собратьях, особенно о своем отце. До этого мгновения я никогда не
отдавал себе отчета в том, что до такой степени люблю его.

- Ему никогда не везло, - услышал я свой голос, вновь и вновь
твердящий эту фразу, как будто повторяя чьи-то слова. Мой бедный отец,
самое мягкое существо, которое я когда-либо знал, такой нежный, такой
добрый и такой беспомощный.

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
77.45.x.x
-
14-02-2007, 13:14:41;
  и это не шутки

Контрольный вопрос: сколько будет 0+0?

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
77.45.x.x
-
14-02-2007, 13:08:43;
  Да, я видел намерение самоубийства. К сожалению, нет способа повлиять на чужое намерение. ЗАМОК ОТКРЫВАЕТСЯ ИЗНУТРИ, СНАРУЖИ - ВЗЛАМЫВАЕТСЯ (Многоточие)

ХОРОМ, БЛЯ :))))))) [произведения рецензента] [карма рецензента: +0/+0] [игнорировать рецензента]
80.82.x.x
4
20-07-2006, 17:18:01;
  СЧАСТЛИВАЯ ЗЕМЛЯ + ВЕЧНАЯ ВЕСНА

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
213.24.x.x
-
02-03-2006, 14:07:33;
  исправленноеверно

неграмотный скунс [произведения рецензента] [карма рецензента: +0/-3] [игнорировать рецензента]
213.24.x.x
-
16-11-2004, 20:48:45;
  признание вменеямой реальности не понятой, нереальной в одельной субьективности, экспиременты с созданием нереальностей в реальности продолжаються, от чего вменяемость становиться невменяемой, а невменяемость вменяемой, и внимающи чего она внимает я никак не пойму, от слова вынимать противоположенность, соответсвенно вставляет, очень круто;(?

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
80.82.x.x
-
16-11-2004, 12:39:46;
  Маниту лиц узоры доведут до позора вот-вот обернёшься споткнёшься не иначе сегодня везёт было б сердце нейлоновым небо бездонным наливался бы ветер свинцом ты наверно нарочно красишь краской порочной лицо (Пикник – Лицо)

неграмотный скунс [произведения рецензента] [карма рецензента: +0/-3] [игнорировать рецензента]
213.24.x.x
-
13-11-2004, 18:51:08;
  макко окаман намо конау понак канап

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
80.82.x.x
-
12-11-2004, 00:15:01;
  2 thermomaitre ytuhfvjnysq creyc: 100 Pounds Sterlinguistic MeaSures: Zair = 100 Makuta => TELEMA! BLACK SOVEREIGN OMEN NEMO AMMO OMMA

неграмотный скунс [произведения рецензента] [карма рецензента: +0/-3] [игнорировать рецензента]
213.24.x.x
-
11-11-2004, 22:30:10;
  с пробуждением:))

Maluma Tekete [произведения рецензента] [карма рецензента: +3/-1] [игнорировать рецензента]
80.82.x.x
-
11-11-2004, 22:24:15;
  Сосите Наши Уши!:))))))
Let’s Trip Max Tram!!!:))))
Fire Work for Hire!!!!!:)

 
страница: 1
 
Оценка:
1
2
3
4
5
Ваше имя:
Ваш e-mail:
Адресат реплики:
Мнение:
  Получать ответы на своё сообщение
  TEXT | HTML
Контрольный вопрос: сколько будет 8 плюс 3? 
 
Дизайн и программирование - aparus studio. Идея - negros.
TopList