|
|
5. ТРЯПИЧНИК
1
Тряпичник у нас был татарин. Ездил он в телеге, запряжённой лошадью, но по деревне всегда шёл пешком, ведя лошадь под уздцы. Видимо, считал себя уже на работе, либо выражал таким образом уважение к потенциальным клиентам. Теперь, вспоминая, я думаю, он был лет сорока, но казался глубоким стариком. Всегда, в любую жару в засаленной до блеска телогрейке, местами рваной и с торчащей из дыр ватой, всегда в зимней такой же страшной меховой шапке-треухе (ушанке) с опущенными ушами. Ну не совсем меховой – были на ней большие пролысины. Всегда в валенках. Сам был небольшого роста, как подросток, только плотный, коренастый и с большим задом. Говорили – жопистый. Штаны тоже, как и телогрейка, ватные, стёганые.
Телогрейка хорошо стоила, за неё сразу пугач давали и две пробки. Вот я заметил – ему сдавали телогрейки и гораздо новее той, что была на нём, однако он не менял и носил свою, совсем плохую. Может, думал я, такие старые уже не годились и их не принимали там, куда он всё отвозил?
Проезжая по улице, он надсадно вопил: - Тряпька! Тряпька! А зачем? И так все его видели и рылись уже в поисках старья или вытаскивая заранее приготовленное.
Он останавливался посередине деревни, возле колодца. А пока ехал к колодцу, за ним уж бежали ребятишки: дядя, а пугачи есть? А пробки есть? А жужжалки? (пластмассовая палочка и на одном конце барабанчик-резонатор на леске, её крутишь, леска трётся и жужжит в барабанчике) – Есть-а, всье есть-а! – говорил он смешно, перевирая даже простые слова. Все, даже дети, звали его на «ты», но, кажется, за что-то уважали. Вероятно за то, что он был как редкое развлечение, как цирк. И бабы кучковались вокруг, чтобы просто посудачить, потрепать языками, пообщаться не на деле. Своеобразный клуб. А вот мужики его вроде как презирали, не подходили никогда близко. Почему? Я бы и сейчас с удовольствием порылся в его барахле… А они собирались метрах в ста и обязательно на другой стороне улицы, курили и, я думаю, следили за своими жёнами.
Чего только не было у него в телеге! Пластмассовые брошки и колечки, девчонкам нравились. Ещё были такие тугие биточки на резинке, держишь за резинку, а биточек прыгает, резинка растягивается и вновь сжимается. Незатейливо, но биточек был сделан из блестящих конфетных фантиков и туго набит чем-то, его просто было приятно держать в руках. Можно было сделать такой и самому, если найти хорошую резинку (от трусов не годилась – тонкая), но покупная игрушка всегда ценилась выше. Были шарики-пищалки. Надуешь его через специальную пищалку, а он, сдуваясь, пищит. При этом можно было прерывисто зажимать штуцер пальцем, и тогда звук тоже становился прерывистым. Забавно! И была игрушка «тёщин язык». Знаете, – тоже дуешь в него, а он, пища, раскручивается сантиметров на тридцать, а потом опять сам сматывается, как рулетка. Там специальная пружинка была, а сам он бумажный и яркий. Весело!
Свинцовые пугачи и пробки к ним, чтоб стрелять. Пробки были из гипса, а внутри, в углублении, тайный взрывоопасный состав. Громко палили пугачи! Пробки были всегда сырые, он нарочно мочил, чтобы у него не взорвались, и перед использованием их надо было сушить возле печки. Пугачи были вроде «револьвертов», только рукоятка у них была внутри пустая, и приходилось туда наталкивать глины, а то она быстро сминалась и ломалась. <Ещё в то время (да и сейчас) были пустые внутри шоколадные деды морозы на новый год, и это тоже было обидно, но туда-то уж ничего не натолкаешь… Примерно тогда же мама возила меня в Анапу на море, и там на пляже купила детский бумажный зонтик от солнца. А палка у него – леденец! Полметра сплошного леденца! Вот уж где без обмана!>
Ещё были пластмассовые же бусы, старые разные книжки, разносортные тарелки, гранёные стаканы, движущиеся деревянные игрушки, глиняные свистульки, дудочки, просто свистки – много всего, и ещё петушки из жжёного сахара на палочке, ядовито-красные и ядовито-зелёные. Я теперь предполагаю, чем их красили, однако насмерть отравленных не было…
Были деревянные раскрашенные яйца. Вообще глупость и бестолковость, однако тётки зачем-то брали…На пасху у любого нормального мальчишки были полные карманы дарёных красных яиц. Неделю только ими и питались, можно было и домой не ходить. Они давились в карманах, но были всё равно съедобны.
Ещё была у него большая коробка с разными пуговицами и женщины в ней долго ковырялись, выискивая одинаковые или похожие на утерянные.
Был мешочек с таблетками; таблетки были и без коробочек (а тогда таблетки всегда были в коробочках навроде спичечных, только совсем плоские и маленькие). Просили таблетки «от сна» - это, оказывается, наоборот, чтобы спать. От головы – ну, это ясно, чтоб не болела. И часто от простуды и поноса. Последние казались мне ненужными и бесполезными. <У нас, детей, частенько был понос от недозрелых яблок, щавеля, другой травы, и ничего страшного мы в нём не видели. Подумаешь – сел под куст, да справился! Жопу листиком вытер. А то и не вытер – натянул штаны и дальше побежал. Вы спросите: – а трусы? А трусы были не у всех. Но у меня были. Я из интеллигентной семьи, мать учительница.> Перед продажей он коробочку открывал, и, если там не хватало таблеток, залазил рукой на дно мешка, доставал горсть высыпавшихся таблеток и докладывал, говоря: это такая же, я знаю. А иной раз и видно было, что не такая же – по размеру, цвету, но никто не спорил и лишь иногда просили заменить на более похожую. Он выбирал другую, но говорил, что и та была хорошая и помогает.
2
А он и не только менял всё на тряпки, но и продавал за деньги, но так выходило почему-то дороже и считалось, что это невыгодно и даже, кажется, неприлично. Брал он охотно и самовары, макулатуру. Только бумага совсем дёшево шла, да и откуда в деревне бумага. Правда, сдавали иногда церковные книжки – толстые, тёмные, огромные и, считалось, бесполезные. Такое было дурацкое время. А иконы он не брал, хотя предлагали. Кому они нужны, когда бога нет! Зато самовары были дороже всего, много ерунды за них давали. Один раз видел я у него трубу от патефона… Чудно!
Тряпки он взвешивал на ручном ржавом пружинном безмене, цепляя их на крючок. Но это так, для виду. Он и без весов отлично знал цену каждой вещи.
А у нас откуда лишние тряпки? Мне мама дала мои старые штаны и рваную наволочку. И то наволочку давать не хотела, а собиралась порвать её на хозяйственные вехотки – со стола вытирать. Тряпичник взвесил: - Ню шта туть – дви пропка, - потом посмотрел на меня, подумал и дал три пробки и свисток. Пожалел меня. Я любил этот свисток. У него была дырочка, и я продел в неё шнурок. Потерял всё равно.
Он и старые мешки тоже брал, заплатанные да рваные. Одна баба сдаст, другая тут же купит. Дуры!
У него было ещё много разных будильников, только они не работали. Чё он их таскал? Бесполезная же вещь. Хотя я тогда хотел будильник – играть. К тому же некоторые из них звенели, он показывал. Но я всё стеснялся спросить, думал, что очень дорого. Да наверняка запросил бы как за пугач! А пугач лучше. У меня своего не было, но мне ребята давали пострелять моими пробками.
Бывало, кто-нибудь из детворы или глупая бабка украдёт у него какую-нибудь мелочь. Иногда он делал вид, что не заметил, а иногда обижался и говорил: - Я разьви скрал? Ти скрал! Типерь ухади, - и было стыдно, потому что он не отнимал назад ворованное и даже не брал, если сами отдавали. Просто не замечал больше этого человека. На нашей улице долго валялся украденный и брошенный пластмассовый браслетик, пока его не заездили телеги. Никто, даже маленькие девочки, не позарился на краденое. Странно? Нам казалось – стыдно взять ворованное, даже если украл не ты.
Иногда он привозил точильщика, тоже татарина. Такие точильщики были тогда и в Москве, я сам видел на Красной Пресне, там бабушка жила. А может, это тот же? – Ножи-ножницы точить, бритвы правим! Я тогда не знал, что татарин – национальность. Я думал, что татарин – это профессия. И когда появился ещё один татарин, удивился, что он не тряпичник, но быстро привык. А потом соседи наняли бригаду ремесленников (позднее их стали называть шабашники) строить лодку-плоскодонку для вечерних катаний по речке (и меня брали). Так вот и их я поначалу называл татарами, а они обижались, говорили, что русские. Я сказал, что тоже русский, но лодки делать не умею. Они сказали: вырастешь – научишься. Нет, не научился. Хотя, надо попробовать, может, уже и умею…
Считалось, что точильщик точит лучше и уж точно правильнее, чем свои мужики. Да и не допросишься своих-то… У него был такой специальный станок с несколькими разными точильными кругами и он крутил их, качая ногой педаль, почти как ножную швейную машинку. Видели, наверное, в старом кино. Он и топоры предлагал точить, но мужики его посылали, говоря, что испортит и они, мол, сами лучше его могут. Врали, поди, денег жалко было… Ещё точильщик приторговывал огромными иглами, их называли «цыганскими». У него брали помногу. На случай войны, я сам слышал. А воевать хотели с американцами или китайцами. Ну, может, и не хотели, но собирались, как я понял. А как этими иглами воевать-то?
Приезжал ещё иногда керосинщик с бочкой керосина на ручной тележке, но он был неинтересный. Я даже сомневаюсь, был ли он татарин. Вряд ли. Обыкновенный и, к тому же, вонючий керосином. Керосин я не любил. А собирал и он много народу. Ведь у всех были керосиновые лампы на случай регулярного отключения «тока» и керосинки – на них обычно варили варенье из крыжовника и яблок и иногда готовили еду. На улице, в палисаднике. Далеко сладкие запахи слышно было (я знаю, что запахи чувствуют, а не слышат, но все говорили «я слышу, как пахнет…»). И если ненарочно прогуливаться в это время рядом туда-сюда, то могли позвать и дать пенки от варенья. А они гуще и вкуснее самого варенья, это любой дурак знает. К тому же их нужно было есть сразу, а не ждать зимы, которая когда ещё будет! Моя бы воля, так я на их месте одни пенки бы и варил. Вот кстати, – клубники тогда ни у кого не было! Только мелкая земляника. А когда появилась у редких в ту пору московских дачников клубника, все ходили смотреть, удивлялись крупному размеру и называли её – «Виктория». Именно так, с большой буквы В. Такая фигня...
А мне было пять лет, и я знал только четыре большие буквы: МАМА.
|
| |
